Глава № 1 «Утро»

У Т Р О

 

 

 

В то утро Егор проснулся не сам. Его разбудил крик, отчаянный, истошный вопль. Откуда он взялся, Ильин не знал. Во сне ему показалось, что крик принесся откуда-то извне, как бы из другого мира. Ворвался в его сновидение предгрозовым ворчанием, и, немного поклокотав, разразился оглушительными раскатами грома, разрушив сладкую идиллию грез.

Егор вздрогнул и пробудился. Открыл глаза, обвел комнату взглядом, но ничего не понял. Он еще находился во власти сна, в очень необычном для себя состоянии. От столь стремительной перемены декораций его сознание как бы раздвоилось. Одна его часть находилась еще глубоко внутри, в царстве грез и сновидений, вдыхая блаженный аромат неги, а другая, выхваченная наружу неведомой силой, которую олицетворял крик, блуждала среди предметов реального мира, вследствие чего, в голове у него образовалась каша, где были перемешаны явь и сон. Это, в свою очередь, вызвало эффект ментального паралича, лишив его на время способности соображать и ориентироваться в происходящем, так что какое-то время он провел в состоянии новорожденного, не понимая, ни где он, ни что с ним.

Так прошла минута или две. Наконец к нему вернулась способность соображать.

Первым делом Егор стал осматриваться, отмечая знакомые предметы обстановки; прямоугольник стола, горбатый стул, со спинки которого свисала его одежда, штаны и рубаха, громоздкий силуэт шкафа, заслоняющий часть окна, от чего в комнате было почти темно и сосновые заготовки, из которых он намеревался соорудить полку под книги. Последние наполняли комнату густым ароматом леса.

Обстановка была ему знакома. Он находился у себя дома в своей постели. Это его успокоило, однако, ненадолго. Вспомнив о крике, о прерванном сне, Егор насторожился, припоминая свои ночные ощущения.

Во сне это больше походило на гром и шквалистый ветер, какой обычно бывает при грозе. А какие случаются летом грозы, ему известно. Кажется, земля дрожит от ударов молний. Так что вполне вероятно, что где-то рядом с домом ударила молния и раскат грома, сотрясший окрестности, разбудил и его. Тем более что спит он чутко. «А что, возможно», подумал он. Версия с грозой показалась ему вполне правдоподобной.

Если его предположения верны, за окном должна бушевать гроза и хлестать дождь. Гроза редко бывает без дождя.

Егор прислушался. Однако на улице было тихо. Ни шума дождя, ни огненных всполохов, ни сопровождающих их грома не было слышно. Лишь прерывистое щебетание птиц и едва уловимый шелест листвы, это все, что доносилось до его слуха.

В какой-то момент он даже засомневался, подумав, а не почудилось ли ему все это во сне. Ведь во сне может быть все, что угодно, на то он и сон. Разыгравшееся воображение нарисует такие реальные картины, что, пробудившись, еще долго будешь ломать голову, где явь, а где сон. «Может это, как раз, тот случай, — мелькнуло у него в уме. — И на самом деле, никакого грома, ветра и стука, не было и в помине». Однако едва он это подумал, за окном раздался крик. От неожиданности он даже вздрогнул, но не растерялся. Прислушался и стал ждать его повторения.

Через несколько секунд крик повторился. На этот раз Егор уловил его отчетливо, сразу же определив его направление и природу. Оказалось, что это был не крик, а женский плач. Он догадался об этом по характерному тембру, которым тот был окрашен. Сомнений не было ни каких, плакала женщина, причем, где-то совсем близко, под окном или на углу дома. И даже голос ему показался знакомым, вот только кому он принадлежит, из-за частых всхлипов, установить ему не удалось.

«Интересно, что там случилось», подумал он, глядя на часы, хотя и без них было ясно, что еще слишком рано. На улице едва рассвело и того скудного света, что проникал в окно, явно не хватало. В комнате было сумрачно, почти темно, и чтобы разглядеть время, ему пришлось напряженно вглядываться. Часы показывали пятый час утра.

«Ни чего себе,- вырвалось у него. — Должно быть и правда, что-то случилось», заключил он, судя по времени и доносившемуся с улицы плачу. Однако вылезать из-под теплого одеяла, где он чувствовал себя так уютно, и уж тем более тащиться в такую рань на улицу, где наверняка еще холодно и сыро, он не желал. И ни что на свете, никакой крик, ни какое любопытство вместе взятые, не могли его заставить на это решиться. К тому же, он еще немного злился за то, что ему не дали поспать, подняв в такую рань. Так он и лежал, прислушиваясь.

Однако, не смолкающий плач не давал ему покоя, будоража не только воображение, но и любопытство.

«Что же все-таки там стряслось», недоумевал он, гадая. А в том, что там, что-то случилось, он уже нисколько не сомневался. Более того, был абсолютно уверен, произошло, что-то серьезное, из ряда вон выходящее, сродни катастрофе. Иначе как объяснить, что в столь ранний час, когда вся деревня еще спит, кто-то устраивает такой переполох? Поднимает на ноги если не всю деревню, то, как минимум, десяток близлежащих домов. Ради чего? Просто так? Э…. нет! Для этого нужна серьезная причина. Очень и очень веская. Но что это за причина, поднявшая его ни свет, ни зоря, он не знал. И чем больше он над этим думал, прикидывая различные варианты случившегося, тем сильнее в нем разыгрывалось любопытство. Ему все больше и больше хотелось узнать, что же все-таки там стряслось.

Наконец, не вытерпев, Егор выскользнул из-под одеяла, нащупал в полумраке одежду, натянул штаны, рубаху с коротким рукавом, обул в прихожей на босу ноги сандалии и тихонько выскользнул на улицу.

Было еще слишком рано. Солнце едва взошло и еще не успело обогреть землю, поэтому на траве, и ступенях крыльца, еще поблескивала роса, а непрогретый воздух был сырым и холодным. Егор это сразу почувствовал. Разница температур между теплой постелью и улицей была ощутима. Да и одет он был для столь раннего часа непростительно легко, о чем немедленно пожалел, дав дубу.

В первое мгновение он почувствовал себя, как ошпаренный. Съежился и в растерянности замер, не зная, что предпринять, плюнуть на все и вернутся домой, в еще теплую, неостывшую постель или, поборов озноб, остаться и удовлетворить свое любопытство. Ему хотелось одновременно и то, и другое. Хотелось немедленно вернуться домой, в тепло, куда его неодолимо влекло, подальше от этой промозглой сырости, которая, как ему казалось, уже добралась до самого сердца. А с другой стороны, ему страсть как хотелось узнать, что же все-таки там случилось. Так он и стоял, колеблясь, как маятник, между двумя желаниями, «вернутся или пойти». Наконец, любопытство взяло верх. Собравшись духом, он глубоко вздохнул, сбежал по ступеням крыльца вниз и направился на крик.

Расчеты его оказались верны. Обогнув дом, он вышел к тому месту, откуда доносился плач. Там уже толпился народ, так что он оказался ни первым, кого пригнало сюда любопытство.

Люди стояли на другой стороне улицы у забора едва различимые в тумане. Еще издали Егор обратил внимание на их странное расположение. Оно напомнило ему один из тех древних ритуальных обрядов, о которых он не так давно прочел в книге по истории древних культур. Сходство было поразительным, точь-в-точь, как на книжной иллюстрации.

Они стояли, образуя полумесяц, в центе которого, как описывалось в тексте, возвышался жрец. Только в данном случае, вместо жреца, как он догадался, находилась виновница его столь раннего пробуждения. Туда он и направился.

Приблизившись, Егор стал с краю, чтобы не быть замеченным и осмотрел собравшихся. В основном это были одни женщины, все, из близлежащих домов, докуда долетели тревожные крики.

Среди них была и его мать, Вера Андреевна. Она стояла подле плачущей женщины и, слегка склонившись над ней, что-то ей говорила, поглаживая успокоительно по плечу. Сына она не замечала. Она стояла к нему спиной, и видеть его не могла. Да и все ее внимание в этот момент было сосредоточено не на том, что происходило вокруг, а на виновнице этого сборища, которой, как выяснилось, оказалась их соседка Антонина Ивановна.

Дом Антонины Ивановны находился справа от дома Ильиных. Она жила в нем со своим единственным сыном Иваном. Антонине Ивановне было уже за шестьдесят. Она была пенсионеркой и уже несколько лет находилась на заслуженном отдыхе. Однако это мало чем изменило ее образ жизни. Если раньше с утра до ночи она трудилась на общественных работах, в поле или на ферме, то теперь, выйдя на пенсию, фронт ее деятельности переместился на личное хозяйство. Сад, огород, скотина, дом и многое другое, что составляет повседневные заботы сельского жителя. Так что отдых ее скорее был формальным. Но она на это не жаловалась. У нее был хороший помощник, помогавший ей во всем, о чем бы она его не просила, ее сын, Иван.

Ивану было уже за тридцать. Жизнь его складывалась типично для сельского жителя. Окончив школу, Иван выучился на тракториста и пошёл работать. Однако профессию механизатора он избрал не из-за любви к технике, к которой был равнодушен, а совершенно по другим причинам. Хотя, как работник он себя зарекомендовал положительно. Работал Иван добросовестно, за что снискал уважение не только в деревне, где его считали одним из лучших работников, но и среди начальства, которое не обошло его вниманием. За примерную работу его не раз выдвигали в бригадиры, но он всякий раз отказывался, мотивируя это тем, что недостаточно ладит с людьми. «Ну какой из меня бригадир, — говорил он, отнекиваясь, — если я не могу найти с людьми общего языка. Нет, уж лучше я буду на тракторе», отказывался он, наотрез. А поскольку дело это было добровольное, начальство не настаивало. «Ну, что ж, не хочет, не надо, — соглашались они, — дело его. Пусть работает на тракторе. Хорошие трактористы тоже нужны», говорили они, недоуменно пожимая плечами.

А что касается общительности, Иван и вправду был нелюдим, за что получил соответствующее прозвище, «молчун». Обычно его круг общения сводился до минимума. Помимо матери и соседей, с которыми ему волей-неволей приходилось общаться, ни с кем из посторонних он старался в контакт не вступать. А уж если и доводилось, то общение носило характер чисто деловой, по работе или по необходимости. А так он всегда старался держаться особняком, подальше от многолюдных сборищ и шумных вечеринок, которые устраивала молодежь по выходным и праздникам в клубе, предпочитая им тишину и уединение. Так что чаще его можно было встретить не среди собравшегося народа, а где-нибудь в лесу или на речке, где он любил проводить свободное времени, любуясь окрестными красотами.

Такая манера поведения объяснялась его характером. По натуре Иван был очень скрытен и замкнут. В отличие то других, охотно делящихся с окружающими своими переживаниями и мыслями, Иван не любил распространяться о своих чувствах, предпочитая их держать в себе.

Другая причина заключалась в его мировоззрении, которое отличалось от общепринятого. Иван не разделял тех взглядов на жизнь, которых придерживалось большинство. По сути, его можно было назвать идейным нигилистом, отрицающим все, к чему было привержено большинство. Почти все, что имело ценность в глазах окружающих, для Ивана не имело значения. Все эти так называемые общепризнанные ценности, материальное благополучие, социальное положение, престиж в обществе и многое другое, возведенное в ранг принципа, регулирующего взаимоотношениями между людьми, для Ивана было лишено смысла. Он считал все это псевдо ценностями, искусной подменой истинного смысла жизни, а человека, стремящегося к ним, гоняющимся за миражами. Таких людей он называл про себя транжирами и мотами. И наоборот, что, по мнению Ивана, в первую очередь заслуживало внимания, к чему надлежало стремиться и изучать, как имеющее первостепенное значение для жизни, для большинства не имело не значения, ни смысла. Более того, зачастую казалось даже опасным, и осуждалось, подлежа запрету.

Таковы были его расхождения во взглядах. Поэтому неудивительно, что Иван не находил с людьми общего языка, и старался держаться от них особняком, что, естественно, со стороны окружающих вызывало кривотолки.

В деревне к Ивану относились по-разному. Одни его искренне любили и уважали, ставя молодежи в пример для подражания, акцентируя такие его качества, как доброта и отзывчивость, чем не редко пользовались в корыстных целях. Другие, разделяющие мнение первых, но, в отличие от них, имеющие более прагматичные взгляды на жизнь, жалели его, говоря, «парень хороший, но недотепа. Таким в жизни не везет», заключали они, пессимистически. Кто-то его попросту боялся за его физическую силу, которой он обладал и не отзывался о нем ни как. А другие просто считали его безнадежным романтиком, дружески советуя, поскорее спустится с небес на землю. А молодежь, в большинстве своем, посмеивалась, считая его ненормальным. Для них он был, как белая ворона. Так что единого мнения о нем не существовало. Каждый видел его по-своему, сквозь призму личностных установок. Что же касается самого Ивана то, он считал себя обычным человеком, таким же, как все.

«А кстати, где он», подумал, вдруг, Егор, заметив, что среди собравшихся Ивана нет. Он обнаружил это случайно, обратив внимание на то, что подле Антонины Ивановны хлопочут чужие ей люди, соседи, его мать и Маргарита Петровна, тогда как на их месте должен был находиться ее сын Иван, которого почему-то рядом с ней не оказалось.

«Интересно, — удивился Ильин. — А где он», подумал он, в растерянности, покрутив головой по сторонам. Его осенила догадка, что он его просмотрел, и, чтобы это проверить, он еще раз, внимательно прошелся глазами по головам всех присутствующих. Однако Ивана среди них не было. Он дважды осмотрел собравшихся. А просмотреть он не мог. Не так уж тут много было народу. К тому же, большинство собравшихся были женщины, тогда как мужчин было всего только трое. Он сам, Колька хромой, с которым из-за его маленького роста спутать высокорослого Ивана было невозможно и дед Игнат. Последний тоже отпадал, поскольку по возрасту превышал Ивана вдвое, да и по комплекции уступал ему сильно. Да и будь Иван сейчас здесь, Ильин бы его сразу приметил. Уж больно колоритная у него фигура, особенно рост. Таких великанов в деревне было только двое, Иван и Кондрат Филимонович. Но, во-первых, Кондрат Филимоновича здесь не было, и быть не могло, он жил на другом краю деревни, и никак не мог здесь оказаться. А во-вторых, последний хоть и был высок ростом, но, в отличие от богатырски сложенного Ивана, был тощ, и внешне походил на него не более чем ивовая ветвь на широко-ствольный дуб. Так что, опять же, спутать одного с другим не представлялось возможным даже в тумане.

«А правда, где он», недоумевал Егор. Ему показалось это странным. «Как так? Мать здесь, на улице, заревана вся, смотреть страшно, а сынок неизвестно где. И почему она на улице, а не дома»? прокатилась у него в уме волна безответных мыслей.

Больше всего его сбивало с толку отсутствие Ивана. Где он? Что с ним? Почему его здесь нет? Егор даже не знал, что подумать. Стоял и тщетно ломал голову, выдумывая разные нелепые объяснения, в которые и сам не верил. «Может, Иван отлучился по делам? Может, зачем-то пошел домой и сейчас вернется? — думал он, косясь на безлюдную улицу, ведущую к соседскому дому, тогда как здравый смысл кричал, — какие могут быть у человека дела в пятом часу утра, да еще когда его мать в истерике обливается слезами». А с тех пор, как Егор присоединился к собравшимся, она еще ни на минуту не умолкала.

Она все так же сидела на лавочке у забора и все так же плакала. Только теперь она не голосила, как раньше, оглашая окрестность истошными воплями, а тихонько, почти беззвучно, всхлипывала. Слез, правда, от этого меньше не становилось. Видно было, как сквозь щелочки неплотно сжатых пальцев проступают слезинки, как они повисают на ребре ладони и набухают, срываются вниз и кропят серую ткань одежды темными пятнами. Егор глядел на нее и не мог понять, чем были вызваны эти слезы.

Кое-какие соображения на этот счет у него уже сложились. Сопоставив все имеющиеся факты, время, соседкину истерику, отсутствие Ивана, выделив из них последнее, как главное, он пришел к мысли, что все происходящее каким-то образом связано с Иваном. Более того, но это уже была чисто гипотетическая догадка, именно он и является истинным виновником всего случившегося. Вот только не ясно было, что именно он такого натворил, что повергло его мать в такое безутешное горе. «Ну не умер же он, в самом деле», подумал Егор. Хотя эта версия и подходила наилучшим образом для объяснения всего случившегося, Егор ее отверг. Сколько он себя помнил, Иван никогда, ничем не болел, даже простудой. Несчастный случай на работе исключался то же. Вчера вечером перед сном он его видел, тот был жив и здоров. «Тогда что», еще раз, вопросил он себя, и, не найдя ответа, решил пока на этом остановится. Все равно гадать не имело смысла. Нужно было ждать. Ждать, пока откроются новые факты или все не прояснится, само собой. А пока он решил понаблюдать за происходящим вокруг.

Как раз в это время среди собравшихся произошло оживление. К ним присоединилась еще одна женщина. Мать его школьного приятеля Виталика, Мария Федоровна Головина, грузная, пятидесяти двух летняя женщина.

С минуту она осматривалась, разглядывая присутствующих, после чего, понизив голос до шепота, заговорила.

— А случилось то что,- обратилась она к стоявшей впереди нее женщине. Та, обернувшись, пожала плечами и так же полушепотом ответила:

— Не знаю, я тоже недавно пришла,- сказала она и после короткой паузы, добавила,- сейчас староста придет, тогда и узнаем.

— А за ним послали?

— Да,- кивнула та, отворачиваясь.

— А… — понимающе протянула Мария Федоровна и умолкла.

С минуту еще Егор прислушивался, не возобновится ли разговор, и не узнает ли он чего нового. Потом стал наблюдать за Антониной Ивановной.

А за это время с ней произошли существенные перемены. Благодаря хлопотливым стараниям обеспокоенных соседей она теперь и выглядела, и вела себя по-другому. Она уже не тряслась от холода, как раньше, сидя в одной ночнушке на промозглом воздухе. Теперь ее плечи были укутаны темно-коричневым пледом, который, из жалости и сострадания был принесен кем-то из сердобольных соседей. Тут же, на лавочке, стоял и кем то принесенный стеклянный пузырек с прозрачной жидкостью и граненая, из толстого стекла, стопка, из которой Антонину Ивановну не раз поили жидкостью из пузырька.

Что было в пузырьке Егор догадался по цвету этикетки. Пузырек содержал экстракт валерианы. Точно такой же находился у него дома в аптечке. Поэтому, зная успокаивающее действие последней, он не особо удивился той разительной перемене, которая произошла с Антониной Ивановной.

А за это время она заметно присмирела, может, даже сверх меры. Перестала не только плакать, но и вообще на что-либо реагировать. Она как будто отключилась. Ушла в себя и казалась ко всему безучастной. Ни слова утешения, ни уговоры сопроводить ее домой, где бы она могла прилечь и успокоится, на нее не действовали. Она их словно не слышала. Отрешенно сидела и, глядя перед собой опустошенным взглядом, мерно раскачивалась взад-вперед. Видно было, что она замкнулась. Отгородилась от окружающего мира глухой стеной.

Егор с любопытством наблюдал за ней. Ему было интересно. Его взгляд переходил то на мать, то на Антонину Ивановну, скользя с одной на другую, пока он, вдруг, случайно не обратил внимание на один странный предмет, находящийся у Антонины Ивановны в руке. Сначала он даже не поверил своим глазам. Он столько раз скользил взглядом по ее рукам и ни чего необычного не замечал. И вот теперь, совершенно неожиданно, бросив беглый взгляд на ее огрубевшие от работы руки, он вдруг заметил, как из ее кулачка, словно белый лепесток розы, торчит что-то наподобие клочка бумаги. «Что это», подумал он, в растерянности, не сводя глаз со своей находки.

В первое мгновение ему показалось, что это обыкновенный носовой платок, каким принято пользоваться в обиходе. В кармане у него лежал точно такой же, только другого цвета. Он даже потрогал его. А то, что он раньше его не замечал, его ничуть не смутило. Он тут же нашел этому разумное объяснение. «Возможно, в тот самый момент, когда он отвлекся, разглядывая вновь прибывшую женщину, кто-то из присутствующих вложил ей платок в руку». Но, вглядевшись в платок внимательно, он понял, что ошибся. Это не был обычный носовой платок. Это вообще оказался не платок, а сложенный в несколько раз тетрадный листок бумаги. «Зачем он ей», недоумевал Ильин, не понимая, ни откуда он взялся, ни зачем он ей. Ему и в голову не пришло, что это может оказаться письмо или записка. Вместо этого ему на ум пришла совершенно иная мысль, «случайно принесенный ветром клочок бумаги, подобранный ею в горячке». И лишь спустя несколько минут, вспомнив об Иване, его вдруг осенило. «Так ведь это ж записка! — воскликнул он мысленно. — Конечно записка. Как же я раньше не догадался», спохватился он. «Да и что это еще может быть, как не записка? Вот болван», выругал он себя мысленно. А уж догадаться, от кого она, труда не составило. Куда труднее было понять, что в ней содержится. «Эх, знать бы, что там», вздохнул он с досадой, глядя на зажатый в кулаке клочок бумаги.

Да, это был ключ. Ключ к разгадке всего случившегося. Узнай он его содержимое, он ответил бы на все вопросы. Но, увы, как раз этого он сделать и не мог. Прочесть письмо мог только один человек,- староста. Нужно было ждать его.

Прикинув приблизительно время, когда за старостой ушли и то расстояние, которое ему необходимо было покрыть, ждать оставалось не долго. Он должен был появиться с минуты на минуту. Это немного его успокоило, так как за то время, что он здесь провел, он сильно продрог и дрожал от холода.

Что бы хоть как-то разогнать застоявшуюся кровь и немного согреться, он стал энергично двигать плечами. Теплее от этого, правда, не стало, зато привлекло внимание окружающих. Стоявшие рядом с ним женщины, одна за другой стали озираться. А одна из них, видя его посиневшие от холода губы, посоветовала ему немедленно отправиться домой, и напиться горячего чаю, на что он одобрительно кивнул головой, но с места не сдвинулся. Он решил достоять до победного конца и выяснить все.

Минут через пять появился староста, сопровождаемый дедом Игнатом. Вид у обоих был запыхавшийся. И у того, и у другого от быстрой ходьбы раскраснелись лица. Староста жил на другом конце деревни, и чтобы сюда добраться, им пришлось преодолеть расстояние в несколько километров.

Звали старосту Серафим Игнатьевич. Серафим Игнатьевичу было пятьдесят шесть лет, семь из которых он провел в этой должности. Выглядел он на свой возраст. Был не высок, широкоплеч, с приятными чертами лица и умными глазами.

Бросив короткий взгляд на собравшихся, Серафим Игнатьевич кивнул им, в знак приветствия и проследовал к скамье, на которой сидели Антонина Ивановна и Маргарита Петровна. Последняя, сообразив, что от нее требуется, тотчас поднялась и отступила в сторону, уступив место старосте. Тот сел.

Теперь все взгляды были устремлены на него. Все ждали от него решительных действий. Ждали разъяснения случившегося. Ведь никто из собравшихся не знал, чем был вызван этот переполох. Многие стояли тут уже около часа, но так и не ведали, что повергло их соседку в такое безутешное горе. Поэтому его появление сулило им скорое разрешение от неведения. Но староста, вопреки ожиданиям, ничего не предпринимал. Сидел, со сцепленными замком руками, и, глядя перед собой, молчал. Он не знал, что делать.

Посланный за ним дед Игнат ему толком ничего не объяснил. Сказал только, что, что-то случилось, Антонина в истерике, переполошила полдеревни и что он, староста, непременно должен быть там. И все.

А дело, как догадался староста, было чрезвычайно серьезным и требовало осмотрительности. Нужно было быть максимально деликатным. Нельзя было лезть с расспросами на пролом. Такая бесцеремонность могла лишь навредить и усугубить положение. Любое неосторожное слово могло вывести ее из равновесия, в котором она пребывала. Поэтому, прежде чем заговорить с ней, необходимо было все тщательно взвесить и подобрать правильные слова. Ведь от этого во многом зависело, сможет он ей помочь или не сможет. А вот с чего начать, он и не знал. И, как человек далеко не глупый и умудренный опытом, а на должность старосты назначались именно такие, умеющие трезво оценивать ситуацию, он не спешил.

Наконец, глубоко вздохнув, он расцепил руки, повернулся к Антонине Ивановне и молча взял ее за запястье. От прикосновения та вдруг вздрогнула и очнулась. Подняла на него страдальческий взгляд. Глаза ее блестели от слез. В них читалась боль. Сердце Серафим Игнатьевича сжалось, и он еще крепче сдавил ей руку.

— Ну, ну, ну, что ты, что ты, Антонина,- заговорил он. – Успокойся,- сказал он, видя, что та вот-вот разрыдается. И не ошибся. Уже в следующее мгновение она всхлипнула, содрогнувшись всем телом, застывшие в глазах слезинки ожили, набухли, и, перекатившись через веко, поползли по щекам. Она тихонько заплакала.

— Ну, ну, ну, что ты,- произнес он, скороговоркой. – Успокойся. Перестань, слышишь, Антонина! – возвысил он голос, стараясь придать ему гипнотический тон. Но это не подействовало. Наоборот, подлило только масло в огонь. Она всхлипнула еще громче и заплакала еще сильней.

Староста покачал головой. Он не знал, чем ей помочь. Да и от чего? Что бы дать нужное лекарство больному, врач должен диагностировать болезнь. А иногда и этого недостаточно. Иногда требуется время, чтобы рана затянулась.

Секунду или две он молчал. Потом, поняв, что другого выхода нет, заговорил напрямую.

— Скажи, что случилось? – коснулся он, наконец, главного. — Что произошло? – глядя на нее, спросил он, как можно мягче, но, вместо ответа, та вскинула на него заплаканные глаза, разжала кулачок и протянула ему ладошку. На ней лежал скомканный листок бумаги, который она до сих пор прятала в зажатом кулаке.

Для него это было неожиданным. Прежде чем взять листок, Серафим Игнатьевич внимательно посмотрел на него, потом на Антонину Ивановну. Выждал несколько секунд. Затем, выпустив из руки ее запястье, осторожно взял листок. Раскрыл его и прочел. «Мама, я ушел на болото, Иван». И все. Только шесть слов. Двадцать одна буква и больше ни чего. Но эти шесть слов говорили о многом. Он понял все, что случилось. Понял, что успокаивать ее бесполезно. От этого лекарства не существует. Ни какие слова утешения не могли заглушить боль утраты, разорвавшее ее сердце. Она потеряла сына. Он ушел туда, откуда еще никто не возвращался. Вот о чем говорили эти шесть коротких слов.

Расставшись с письмом, Антонина Ивановна, вдруг, всхлипнула и зарыдала. Теперь уже слезы не просто ползли по ее щекам, а бежали, скатываясь к подбородку и ниже. С ней началась истерика, причина которой, как догадался Серафим Игнатьевич, было письмо, которое она ему отдала. Должно быть, в ее сознании оно ассоциировалось с сыном. Отдав письмо, она как бы расставалась и с сыном. Поняв это, Серафим Игнатьевич поспешил вложить записку ей в руку.

— Пусть это будет у тебя, — сказал он, сжимая ей пальцы в кулак. Но это не помогло. Засевшая в сердце боль вдруг вырвалась наружу, и унять ее словами было невозможно.

Тогда, сообразив, что делать, староста жестом руки подозвал к себе Маргариту Петровну.

— Ее надо увести. Лучше, если не домой – сказал он, когда та приблизилась. Он знал, что дома ей покоя не будет. Дома ей все будет напоминать о сыне. Сама атмосфера, пропитанная его духом, вещи, к которым он прикасался, будут напоминать ей о нем, бередя душу. А ей сейчас необходимо забыться, необходим покой. Сон, это лучшее лекарство. Он придаст ей силы смирится с неизбежным. И самое лучшее для этого перемена обстановки. Смена декораций, вот что ей надо.

— Давайте ко мне,- предложила Маргарита Петровна. – Я тут, рядом, — сказала она, указывая рукой на свой дом.

— Хорошо, — одобрил староста, вставая. – Помоги мне, — бросил он Маргарите Петровне, которая, не замедлив, подхватила Антонину Ивановну под руку. Они подняли ее и повели.

— Пойдем, пойдем, — приговаривал староста, уводя Антонину Ивановну, под взглядами недоумевающих односельчан.

Какое-то время еще народ не расходился. Все ждали, когда вернётся староста и объяснит им происшедшее. Но староста не возвращался. Так прошло минут десять. Потом, поняв, что все закончилось и ждать больше не чего, все стали расходится по домам, обсуждая случившееся.

— Вот тебе и тихоня,- говорила одна женщина другой. – Кто бы мог подумать, а? Не понимаю, чего ему не хватало, — удивлялась она, покачивая головой.

— Не зря говорят, в тихом омуте черти водятся. От таких никогда не знаешь, что ждать, — вторила ей, вторая.

— Не понимаю,- продолжала охать первая. Но не понимала не только одна она. Другие не понимали то же. Недоумевал и Ильин. Для него, как и для всех присутствующих, случившееся было шоком. И, как и у всех остальных, в уме у него звучал тот же вопрос, «зачем»?  Вопрос, ответа на который у него не было.

Заметив сына, Вера Андреевна подошла к нему.

— А ты чего здесь делаешь? Да еще раздетый! – возмутилась она. – Давай быстро домой, а то простудишься, — скомандовала она, и, взяв сына за руку, направилась с ним домой.

— Да мне не холодно,- соврал Егор, успокаивая мать.

— Не холодно? А чего тогда дрожишь,- глядя на его посиневшие от холода губы, сказала мать.

Придя домой, Вера Андреевна первым делом направилась на кухню и поставила на плиту разогреваться чайник, а Егор, переполненный новыми впечатлениями, прошел к себе в комнату, разделся и забрался с головой под одеяло.

Через несколько минут к нему в комнату вошла мать, держа поднос с блюдечком и чашкой горячего чая.

— На, пей,- сказала она, приблизив к нему поднос с дымящимся чаем.

Отхлебнув несколько глотков, Егор поставил чашку на поднос и сказал, что больше не хочет.

— Пей, пей,- настаивала мать,- что там два глотка?

— Я уже согрелся,- сказал он.

— Завтракать будешь,- спросила его Вера Андреевна.

— Нет,- отказался он. – Я посплю еще пару часиков, а потом поем.

— Хорошо, — сказала мать, погасила в комнате свет и вышла, заперев дверь.

Егор остался один. Но спать он не собирался. Сегодня он узнал так много нового, что ему было не до сна. Он хотел все это обдумать. Из головы у него не выходило болото. Если раньше он еще мог сомневаться в его существовании, то теперь, после случившегося сегодня, нет. Все его сомнения были рассеяны. Болото есть! Оно реально существует и ему об этом известно. И хотя сам он своими глазами его не видел, он был абсолютно уверен, что болото есть. Ярчайшим тому доказательством служило сегодняшнее происшествие. Тот факт, что Иван ушел на болото, неоспоримо свидетельствовал о его существовании. Подтверждало это еще и оставленная им записка, где он собственноручно, черным по белому, написал, что ушел на болото. Всех этих доказательств было предостаточно, чтобы рассеять любые сомнения. И у Ильина их теперь больше не было.

Но что он знал о болоте? В сущности, ни чего, или почти ни чего, если не считать той горы слухов, сплетен и небылиц, которыми болото обросло, как плесенью, подмоченная корка хлеба. Достоверно ему было известно только одно, болото существует. Все остальное, каким бы правдоподобным или нелепым оно не выглядело, было всего лишь досужими домыслами. Однако закрывать на все это глаза было глупо. Он понимал, что среди всего этого нагромождения лжи существует и доля правды. Ведь дыма без огня не бывает. Поэтому он решил во всем этом разобраться и отделить плевелы от зерен.

Он стал припоминать все известное ему о болоте. Сколько он себя помнил, в деревне о болоте говорить было не принято. Причина этому,- страх. Люди боялись болото. Оно им внушало панический ужас. А все, что вызывает в человеке чувство страха и опасности, избегается им автоматически, инстинктивно, на уровне рефлексов. А значит, выпадает за рамки познания, подталкивая уязвленный страхом рассудок к созданию всевозможных небылиц, оправдывающих испуг. И болото не было исключением. Оно стало синонимом опасности. Чего с ним только не связывали.

Считалось, что болото настроено к человеку враждебно. Более того, не просто враждебно, а подчеркнуто враждебно. Его обвиняли в гибели множества людей, которых оно, пользуясь особой хитростью, заманивало и губило. А считалось, что болото дьявольски хитро и коварно. В доказательство этому, ссылались на какой-то мистический зов, который, якобы, время от времени болото издает, заманивая с его помощью в свои сети очередную жертву. Но, что это за зов, никто не знал и толком объяснить не умел. Потому что те, кому однажды довелось его слышать, уходили на болото и пропадали. И такие случаи уже были. Несколько лет назад, из соседней деревни, один мужик ушел на болото и пропал. С тех пор его никто, никогда больше, не видел. Поэтому всякое публичное упоминание о болоте осуждалось. И лишь в исключительных случаях, как сегодня, когда покрывало запрета оказалось сорванным особыми обстоятельствами, люди могли потолковать о болоте. Дома, со своими родственниками, либо в тесном кругу, среди близких знакомых. В остальных случаях на этой теме лежала печать запрета.

Но этим слухи о болоте не исчерпывались. Помимо кровавых ужасов и коварных хитростей, болоту приписывали и положительные качества, а именно, чудодейственные силы, которыми оно, якобы, обладало. Что-то вроде чудодейственных даров, которыми оно наделяло своих избранников. Причем, зависело это не от человека, ни от его воли и желания, а от болота. Оно решало по своему усмотрению. Сочтет нужным, даст человеку дар, не захочет, не даст. Считалось, что, обладая такими дарами, человек становится могущественным и сильным. Ему становится подвластным многое. Одни, говорят, приобретают способность предвидеть будущее, другие, подобно сказочным персонажам, перемещаться по воздуху без кокой либо сторонней помощи. Кто-то получал от болота власть над болезнями и многое, многое другое, что для обычного человека кажется сверхъестественным и запредельным. Но, опять же, ни сам Егор, никто-то из его знакомых, с подобными явлениями не сталкивался.

Но и это еще не все. Ходили слухи, что болото баснословно богато. Богато фантастически! Что размах этих сокровищ так велик, что человек не может иметь о них даже приблизительного представления. И все эти сокровища болото хранит для своих избранных, для тех, кто посвятил ему свою жизнь. Такой человек получает от болота награду. Но, где именно, в какой части болота сокровища хранились, опять же, никто не ведал. Не ведал не потому, что их не было, этого утверждать было нельзя, а потому, что никто и никогда на болоте не бывал, и не искал их там. Тем же, кто, сбившись с пути, по воле случая оказывался на краю болота, было не до сокровищ. Они испытывали такой панический ужас, что бежали оттуда без оглядки, как черт от ладана. А после, придя в себя от пережитого ужаса, в приватной беседе с глазу на глаз, слагали о болоте разные небылицы, в которых отражались все его страхи и невежество.

Теперь, оживив в памяти весь этот сумбур, он решил пропустить его сквозь сито здравого смысла, как это делают старатели с золотоносной породой. Отобрать из всей этой горы мусора все самое ценное, заслуживающее доверия, а все остальное, как просеянный сквозь сито песок, из которого уже извлекли золотые зерна, выбросить вон.

Этим он и занялся.

Для начала он отделил исчезновение людей на болоте со слухами об их гибели, полагая, что между этими двумя явлениями нет прямой связи. Если первое было установленным фактом, то второе представляло лишь досужие домыслы, требующие доказательств. А их нет. Поэтому он развел их по разным сторонам. И даже если допустить, что люди гибли на болоте, это еще не значило, что они гибли по вине болота. Их смерть могла быть вызвана любыми другими причинами, хотя бы той же неосторожностью с их стороны. Ведь обвинять реку в том, что человек полез в воду, не умея плавать, и утонул, глупо. «С этим, кажется, все ясно», поставил он точку.

«Теперь зов».

Это был самый заковыристый пункт. О зове не было никакой информации, ни прямой, ни косвенной, ни подтверждающей его существования, ни опровергающей последнее. И, тем ни менее, ему почему-то казалось, что он так же реален, как и само болото. На чем основывалась эта уверенность, Егор не знал. Просто так чувствовал и все. Так что ему оставалось одно из двух, либо принять его существование на веру, либо отвергнуть. Он решил так, поскольку ни каких несуразностей с этим не связано, допустить его существование на веру, по крайней мере, на время, пока не откроется обратное. Лучше перестраховаться, чем потом, из-за какой-нибудь мелочи, он не сможет свести концы с концами. «Пусть будет», решил он, относительно зова.

Перейдя к следующему пункту, он невольно улыбнулся, подумав, «до какой же глупости может дойти человек в своей фантазии. Летуны, ведуны… Да, с этим все ясно», заключил он, решив перепрыгнуть через этот пункт, как через прогнившую ступеньку, чтобы не сломать ноги. У него и так уже голова шла кругом от всей этой белиберды.

Немного поразмыслив, Егор решил отказаться от буквального толкования сокровищ. Серебро, золото, бриллианты, все это попахивало детской наивностью. Нет, конечно, скорее всего сокровища есть, но не в буквальном, материальном смысле. Определенно за всем этим кроется что-то другое. Скорее всего, истинный смысл сокровищ лежит в духовной сфере. На эту мысль его натолкнули его размышления о счастье. Очень может быть, что так называемые сокровище, это и есть счастье. И все эти драгоценности, бриллианты, золото, серебро, не что иное, как символы неких душевных качеств, обладая которыми, человек достигает состояния счастья. А в том, что счастье не имеет ни чего общего с материальным благополучием, он был абсолютно уверен. Счастье, по его мнению, это состояние души. Оно идеально и абсолютно. К нему нельзя не прибавить, ни убавить. Нельзя сделать человека чуточку счастливее или чуточку несчастнее. Человек либо счастлив, либо нет и третьего тут не дано.

Разобравшись со всем этим, у него сложилась такая картина. Существует болото, которое само по себе к человеку индифферентно. Далее, есть некий зов, который болото издает, чтобы привлечь к себе внимание человека. Наконец, есть сокровища, отыскав которые человек обретает счастье. Однако путь к этим сокровищам тернист и опасен. К таким выводам он пришел.

Он хотел еще немного поразмыслить над утренним происшествием, но сильно устал. Закрыл глаза, чтобы немного отдохнуть и не заметно для себя, уснул.